Санкт-Петербург Издательство "азбука" 2001 Nesmrtelnost ё Milan Kundera, 1990 Перевод с чешского Нины Шульгиной Оформление Вадима Пожидаева - страница 15

17


Хемингуэй и Гете удаляются по дорогам запредельного мира, и вы не

преминете спросить меня, что это была за идея свести вместе именно их. Можно

ли вообразить пару менее подходящую? Что между ними общего? А что должно

быть? С кем, на ваш взгляд, хотел бы Гете общаться на том свете? С Гердером?

С Гельдерлином? С Беттиной? С Эккерманом? Вспомните Аньес. Какой ужас

вселяла в нее мысль, что и на том свете ей, возможно, снова придется слышать

шум женских голосов, какие она слышит по субботам в сауне! После смерти она

не жаждет быть ни с Полем, ни с Брижит. Так с какой стати Гете возмечтал бы

о Гердере? Скажу вам даже, пусть это чуть ли не кощунство, не мечтает он и о

Шиллере. При жизни он никогда не признался бы в этом: печален итог жизни,

прожитой без единого большого друга. Несомненно, Шиллер был самым дорогим

среди всех. Но слово "самый дорогой" означает лишь то, что он был ему дороже

всех других, которые, откровенно говоря, не так уж и дороги были ему. Это

его современники, их он не выбирал. Даже Шиллера он не выбирал. Когда

однажды осмыслил, что они всю жизнь будут его окружать, горло перехватило от

тоски. Что поделаешь, пришлось с этим сми риться! Так есть ли какой-нибудь

повод желать общения с ними и на том свете?

Лишь в силу самой искренней любви к нему я вообразил в спутники ему

человека, способного весьма заинтересовать его (вспомните-ка, если забыли,

что Гете при жизни был очарован Америкой!) и не напоминавшего ему романтиков

с бледными лицами, что к концу его жизни заполонили всю Германию.

"Знаете, Иоганн, - сказал Хемингуэй, - для меня великая удача

сопровождать вас. Люди дрожат от почтения к вам, так что все мои жены вместе

со старухой Гертрудой Стайн и от меня за милю шарахаются. - Тут он начал

смеяться: - И дело, конечно, не в том, что вы так нелепо вырядились!"

Чтобы слова Хемингуэя были понятны, я должен объяснить, что бессмертным

на том свете во время их прогулок дозволено принимать тот облик из прежней

жизни, какой им нравится. И Гете предпочел интимный облик своих последних

лет; таким, кроме самых близких, его никто не знал: он носил на лбу

прозрачную зеленую пластинку, привязан ную шнурком к голове, чтобы защитить

глаза от света; на ногах шлепанцы; а вокруг шеи толстый шерстяной полосатый

шарф, потому как боялся простуды.

Услышав, что он нелепо вырядился, Гете счастливо рассмеялся, словно

Хемингуэй отпустил ему большой комплимент. Затем он наклонился к нему и тихо

сказал: "Я так вырядился главным образом из-за Беттины. Где она ни бывает,

только и говорит о своей великой любви ко мне. И я хочу, чтобы люди видели

предмет ее страсти. Когда она издали замечает меня, то убегает прочь. И я

знаю, она топает злобно ногами оттого, что я здесь прогуливаюсь в таком

виде: беззубый, плешивый и с этой смехо творной штуковиной над глазами".

Часть 3. Борьба


СЕСТРЫ


Радиостанция, которую я слушаю, государственная, и посему на ней -

никаких реклам, а новости прослоены самыми новейшими шлягерами. Сосед няя

станция - частная, и музыка заменена на ней рекламами, но до такой степени

похожими на новейшие шлягеры, что я никогда не могу различить, какую из

станций слушаю, и осознаю это тем менее, что вновь и вновь проваливаюсь в

сон. В полусне до меня доходит, что с конца войны на дорогах погибло два

миллиона человек, во Франции ежегодно гибнет примерно десять тысяч и триста

тысяч получают увечья; целая армия безногих, безруких, безухих, безглазых.

Депутат Бертран Бертран (имя это прекрасно, как колыбельная), возмущенный

этим страшным итогом, предложил нечто из ряда вон выходящее, но тут меня

одолел сон, и узнал я об этом лишь полчаса спустя, когда повторяли ту же

новость: депутат Бертран Бертран, чье имя прекрасно, как колыбельная,

выступил в парламенте с предложением запретить рекламу пива. В палате

депутатов по сему случаю поднялась невероятная буча, против предложения

выступили многие депутаты, поддержанные представителями радио и телевидения:

запрет рекламы сильно ударил бы их по карману.

Затем слышится голос самого Бертрана Бертрана: он говорит о борьбе со

смертью, о борьбе за жизнь. Слово "борьба" в течение короткой речи

повторялось раз пять, что мгновенно напомнило мне прежнюю родину, Прагу,

знамена, плакаты, борьбу за счастье, борьбу за справедливость, борьбу за

будущее, борьбу за мир; борьбу за мир до полного уничтожения всех всеми,

добавлял мудрый чешский народ. Но вот я уже снова сплю (всякий раз, когда

произносят имя Бертрана Бертрана, я впадаю в сладкое забытье), а

проснувшись, слышу беседу о садоводстве, так что быстро нахожу соседнюю

станцию. Там идет речь о депутате Бертране Бертране и о запрете рекламы

пива. Исподволь начинаю постигать логические связи: люди гибнут в

автомобилях, как на поле боя, но запретить автомобили невозможно: они

гордость современного человека; определенный процент катастроф вызван тем,

что водители под градусом, но и вино запретить невозможно: им от века

славится Франция; определенный процент опьянения вызван пивом, однако его

тоже запретить невозможно: по добный запрет противоречил бы всем

международным договорам о свободной торговле; определенный процент

потребителей пива подвигнут на это рекламой: так вот она, ахиллесова пята

недруга, вот по чему решил ударить кулаком мужественный депутат! Да

здравствует Бертран Бертран, говорю я себе, но, поскольку это имя действует

на меня как колы бельная, я вмиг засыпаю снова, и будит меня уже

обольстительный бархатный голос, да, я узнаю его, это Бернар, диктор, и,

словно бы все сегодняшние события вертятся исключительно вокруг

автокатастроф, он сообщает такую новость: неизвестная девушка этой ночью

села на шоссе спиной к движению транспорта. Три машины, одна за другой,

успев в последнюю секунду объехать ее, вдребезги разбились, свалившись в

кювет; есть погибшие и раненые. Самоубийца, осознав свою неудачу, исчезла с

места катастрофы совершенно бесследно, и лишь сходные показания раненых

свидетельствуют о ее существовании. Это известие потрясает меня, и я

окончательно просыпаюсь. Мне ничего не остается, как встать, позавтракать и

сесть к письменному столу. Но я еще долго не могу сосредоточиться, я вижу

эту девушку, как она сидит на ночном шоссе, скорчившись и уткнувшись лбом в

колени, я слышу крик, рвущийся из кювета. Силюсь отогнать это видение, чтобы

продолжить роман, который, если вы еще помните, я начал с того, что,

поджидая в бассейне профессора Авенариуса, заметил одну незнакомую даму,

пома хавшую на прощание инструктору. Этот жест мы вновь наблюдали, когда

Аньес прощалась у дома с робким одноклассником. Она прибегала к этому жесту

всякий раз, когда какой-нибудь мальчик провожал ее после свидания до садовой

калитки. Ее сестрица Лора, спрятавшись за кустом, ждала возвращения Аньес:

ей хотелось подглядеть, как сестра целуется, а потом одна идет к дверям

виллы. Она ждала, когда Аньес обернется и выбросит в воздух руку. Движение

это олицетворяло для нее заколдованный, смутный образ любви, о которой она

ничего не ведала, но которая останется в ней навсегда связанной с обликом ее

прелестной и нежной сестры.

Аньес, поймав Лору на том, что она копирует ее жест, прощаясь со своими

подружками, была неприятно удивлена и, как мы знаем, с той поры прощалась со

своими возлюбленными сдержанно, без лишних внешних проявлений. В этой

краткой истории жеста мы можем разглядеть механизм, которому были подчинены

отношения обеих сестер: младшая подражала старшей, протягивала к ней руки,

но Аньес всегда в последний миг ускользала.

После окончания гимназии Аньес уехала в Париж, в университет. Лора

вменяла ей в вину, что она покинула край, который они любили, хотя и сама

после выпускных экзаменов отправилась учиться в Париж. Аньес посвятила себя

математике. После окончания университета все предрекали ей яркую научную

карьеру, но она, вместо того чтобы продолжить свои изыскания, вышла замуж за

Поля и поступила на хорошо оплачиваемую, но ординарную работу, где никакая

слава ей уже не грозила. Лора сожалела об этом и, занимаясь в Парижской

консерватории, намеревалась восполнить упущенное сестрой и стать вместо нее

знаменитой.

Однажды Аньес представила ей Поля. В ту же минуту, когда Лора увидела

его, она услыхала, как кто-то незримый говорит ей: "Какой мужчина! Настоящий

мужчина. Единственный мужчина. Другого такого нет на свете". Кто же был этот

незримый подсказчик? Уж не сама ли Аньес? Да. Это она указывала путь младшей

сестре и тут же загораживала его собою.

Аньес и Поль были добры к Лоре и опекали ее так, что в Париже она

чувствовала себя у них как когда-то в родном городе. Счастье постоянного

семейного уюта было, правда, окрашено меланхолическим сознанием, что

единственный мужчина, которого она могла бы любить, одновременно и тот

единственный, на которого она не имеет права посягнуть. Когда она проводила

время вместе с супругами, ощущение счастья чередовалось в ней с приступами

печали. Она умолкала, ее взгляд устремлялся в пустоту, и Аньес в такие

минуты брала ее за руки и говорила: "Что с тобой, Лора? Что случилось,

дорогая сестричка?" Иной раз в той же ситуации и из подобных же побуждений

брал ее за руки Поль, и все трое погружались в благостную купель, в которой

смешивались самые разнородные чувства: чувства родства и любви, соучастия и

вожделения. Потом она вышла замуж. Аньесиной дочери Брижит было десять лет,

и Лора решила поднести ей в подарок двоюродного братика или сестричку. Она

упросила мужа помочь ей забеременеть, и хотя это удалось легко, последствия

оказались для них печальными: у Лоры был выкидыш, и врачи объявили ей, что,

если она хочет иметь ребенка, дело не обойдется без серьезного медицинского

вмешательства.



0470407768838943.html
0470509995392486.html
0470646997715145.html
0470752825815205.html
0470847818727386.html