Теория деятельности как методологический подход в психологии - страница 3

Опосредствованный характер любой деятельности вытекает из двой­ной опосредованности отношения человека к предмету труда, явля-

1 Распредметить ложку — значит научиться пользоваться ею по назначению,

^ 174 Глава 7. Теория деятельности как методологический подход

ющемуся исходной формой деятельности. Во-первых, это социальная опосредствованность (отношением к другим людям) и, во-вторых, опо-средствованность орудийная. Отношение человека к другим людям, в свою очередь, начинает все более опосредствоваться материальными орудиями, знаками и другими средствами общения. Овладение чело­веком средствами деятельности и общения, выработанными челове­чеством в ходе исторического развития и зафиксированными в оруди­ях труда, предметах культуры, языке, традициях, обрядах, нормах и эталонах способов действования и познания, является материальной основой таких идеальных характеристик человеческой деятельности, как сознательность и целесообразность.

^ Социальный характер человеческой деятельности определяется ее социально-культурным генезом. Человек, находящийся вне общества (феномен Маугли или Гаспара Хаузера), не способен самостоятельно прийти к каким-либо формам деятельности или освоить их без учас­тия других людей даже при наличии предметов материальной и ду­ховной культуры.

Продуктивность как характеристика деятельности фиксирует тот факт, что после совершения акта деятельности мир изменяется, стано­вится другим по сравнению с тем, каким он был до акта деятельности. Это не значит, что результат полностью соответствует запланирован­ному, более того, обязательно имеют место и побочные результаты де­ятельности, непредвиденные субъектом последствия.

Специальный интерес для психологов представляют предлагаемые философами классификации видов и типов деятельности. М. С. Каган [Каган, 1974] выделяет четыре базисных вида деятельности: преобра­зовательную (основной результат — изменения в мире, создание или разрушение чего-то); познавательную (добывание или усвоение зна­ний, развитие способностей и др.); коммуникативную (передача ин­формации, общение); ценностно-ориентационную (например, воспи­тание). В каждом виде деятельности есть элементы и преобразования, и познания, и коммуникации, и установления новых ценностей, но выделены они на основе большего удельного веса, доминирования од­ного из названных компонентов. Но есть один вид деятельности, кото­рый содержит все эти компоненты примерно в равных пропорциях и в нерасчленимом (синкретическом) единстве — это, по мнению автора, художественная деятельность.

В заключение можно указать на главную причину, по которой дея­тельность стала одним из центральных объектов анализа в психологии. Это связано с тем, что именно деятельность является способом объек-

[^ 7.3. Теория деятельности как обшепсихологическая парадигма 175

Агвации субъективного и дает возможность проникнуть во внутрен­ней мир человека, открывает пути для применения объективного ме­тала в психологии.

7.3. Теория деятельности как обшепсихологическая парадигма

При всем разнообразии методических приемов исследований в рамках леоитьевской школы было выработано единое понимание деятельно­сти как категории (в рамках теории «верхнего» уровня), а также еди­ный подход к соотношению деятельности и сознания в рамках объясни­тельных принципов теорий среднего уровня. Это, собственно, и означало реализацию деятельностного подхода уже не только как методологиче­ской платформы (это имело место и в школе Рубинштейна, взгляды ко­торого начали формироваться раньше), но и как целостной парадигмы исследований, выделивших в качестве предметов разные виды деятель­ности, но с единым общепсихологическим пониманием единиц и уров­ней их анализа. Уровневый подход — то, что стало существенным объ­единяющим звеном школ Выготского и Леонтьева. Иной подход был заявлен в работах С. Л. Рубинштейна, чему мы посвятим специальные параграфы.

При всех различиях деятельностных подходов в отечественной на­уке они традиционно связываются с реализацией в них общей марксист­ской методологии. Сегодня это подвергается сомнению. Так, в работе В. А. Лекторского различие видится именно в философских основах. Соглашаясь с учениками Рубинштейна относительно того, что первый абрис его деятельностного подхода намечен в работе 1922 г. «Прин­цип творческой самодеятельности», он видит в ней развитие идей мар-бургского неокантианства. Дело в том, что деятельностный подход не связан только с марксизмом. Фихте в своем представлении о «чистом "Я"» предполагал деятельность объективации, когда создание противосто­ящего субъекту внешнего предмета позволяет ему конструировать са­мого субъекта. Саморефлексия Абсолюта в концепции Гегеля осуще­ствлялась только в созидании человеческой культуры, посредством труда и разных видов деятельности. Маркс был наследником великой немецкой классической философии, в которой сформировались разные варианты деятельностного подхода, в том числе и идеалистически на­правленные. «Важнейшая общая черта деятельностных концепций, со­зданных Фихте, Гегелем и Марксом, — это идея опосредствования. Данная идея противоположна тому пониманию сознания и "Я" как его

176

^ Глава 7. Теория деятельности как методологический подход

центра, которое было само собой разумеющимся для европейской фи­лософии и наук о человеке (включая психологию), начиная с Декар­та» [Лекторский, 2004, с. 8].

Далее автор говорит о том, что по существу идея Маркса о дея­тельности как прежде всего духовной, связанной с созданием предме­тов культуры, была востребована только в XX столетии, когда была осознана необходимость снятия дихотомии субъективного и объектив­ного миров. И под теориями, подразумевающими деятельностный иод-ход, следует понимать только такие «концепции, для которых была важна проблематика культурного опосредствования, а не те, которые исследовали действия единичного субъекта как бы сами по себе» [Лек­торский, 2004, с. 9]. Философию Сартра тоже можно понимать в каче­стве деятельностного подхода.

Идея Рубинштейна о самоопределении субъекта как порождении его же деяниями — закономерное развитие концепции в духе идей Мар­кса, т. е. естественное продолжение идей маржбурцев, а не приспособ­ление к господствующей идеологии.

Таким образом, деятельностные подходы разнятся и в философии, и в психологии. Марксизм — это то общее, что учитывалось в разви­тии двух основных отечественных концепций. И это общее связано с материалистическим подходом к пониманию категории деятельности и возможностью объективного изучения деятельностно опосредство­ванной психики.

В работах Леонтьева положения марксизма оказались эвристич-ными для развития проблем психологической науки. Сам марксизм впитал в себя многие достижения человечества, и часто ссылками на Маркса, Энгельса, Ленина авторы просто прикрывали апелляцию к идеям Канта, Гегеля и других «идеалистов». Мысль, например, Геге­ля, «освещенная» одобрительной пометкой Ленина, могла использо­ваться без риска обвинения в идеализме. Многие авторы лишь фор­мально ссылались на идеи марксизма-ленинизма, отдавая дань моде или подчиняясь внешним требованиям. Такие ссылки вовсе не сви­детельствовали о том, что исследователь действительно работал в рамках марксистской методологии и полученные им результаты не­сут на себе ее печать. Все эти замечания необходимо учитывать при оценке теоретико-методологического наследия Алексея Николаеви­ча Леонтьева. Деятельность — это не просто совокупность процессов реального бытия человека, опосредованных психическим отражени­ем, она несет в себе те внутренние противоречия и трансформации, которые порождают психику, выступающую, в свою очередь, в каче-

^ 7.3. Теория деятельности как общепсихологическая парадигма 177

стве условия осуществления деятельности. Иногда образно говорят, нто психика является органом деятельности, моментом ее движения. Предметная деятельность есть форма связи субъекта с миром. Она включает в себя два взаимодополняющих процесса: активное преоб­разование мира субъектом и изменение самого субъекта за счет «впи­тывания» в себя все более широкой части предметного мира.

| Деятельность является первичной как по отношению к субъекту, так и Предмету деятельности (см. предыдущий параграф). Главный канал развития субъекта — интериоризация — перевод форм внешней мате­риально-чувственной деятельности во внутренний план. Эффектор-ные, исполнительные механизмы деятельности, направляемые исход­ным образом ситуации, испытывают на себе сопротивление внешней реальности в силу неполноты или неадекватности афферентирующе-го образа. Обладая определенной пластичностью, деятельность под­чиняется предмету, на который она направлена, модифицируется им, что приводит к исправлению исходного образа за счет обратных свя­зей. Этот циклический процесс является источником не только новых образов, но и новых способностей, интересов, потребностей и других элементов человеческой субъективности. Воздействуя на внешний мир и изменяя его, человек тем самым изменяет себя.

Главной характеристикой деятельности, как она понимается в кон­цепции А. Н. Леонтьева, является ее предметность. Под предметом имеется в виду не просто природный объект, а предмет культуры, в котором зафиксирован определенный общественно выработанный способ действия с ним. И этот способ воспроизводится всякий раз, когда осуществляется предметная деятельность.

Самостоятельно открыть формы деятельности с предметами чело­век не может (см. предыдущий параграф). Это делается с помощью других людей, которые демонстрируют образцы деятельности и вклю­чают человека в совместную деятельность. Поэтому вторая сторона деятельности — ее социальная, общественно-историческая природа. Переход от совместной (интерпсихической) деятельности к деятель­ности индивидуальной (интрапсихической) и составляет основную линию интериоризации, в ходе которой формируются психологиче­ские новообразования.

Деятельность всегда представляет собой акт, инициируемый субъек­том, а не запускаемый внешним воздействием. Поэтому деятельность — не совокупность реакций, а система действий, сцементированных в единое целое побуждающим ее мотивом. Мотив — это то, ради чего осу­ществляется деятельность, он определяет смысл того, что делает человек.


178
^ . Теория деятельности как методологический подход

Важнейшим положением психологической теории деятельности является утверждение об общности строения деятельности внеш­ней, материальной, и деятельности внутренней, психической, осу­ществляемой в идеальном плане. Это вытекает из уже отмеченного представления о формировании внутренней деятельности из внеш­ней. Теория такого перехода (интериоризации) наиболее полно раз­работана в учении П. Я. Гальперина об управляемом формировании «умственных действий, понятий и образов». При этом внешнее, ма­териальное действие, прежде чем стать умственным, проходит ряд этапов, на каждом из которых претерпевает существенные измене­ния и приобретает новые свойства. Принципиально важно, что ис­ходные формы внешнего, материального действия требуют участия других людей (родителей, учителей), которые дают образцы этого действия, побуждают к совместному его использованию и осуще­ствляют контроль за правильным его протеканием. Позже и функ­ция контроля интериоризуется, превращаясь в особую деятельность внимания.

Внутренняя психическая деятельность имеет такой же орудийный, инструментальный характер, как и деятельность внешняя. В качестве этих орудий выступают системы знаков (прежде всего языка), кото­рые не изобретаются индивидом, а усваиваются им. Они имеют куль­турно-историческое происхождение и могут передаваться другому человеку только в ходе совместной (вначале обязательно внешней, ма­териальной, практической) деятельности. В результате возникает осо­бая форма психического отражения «сознание — совместное знание», которое не сводится просто к последовательности внутренних деятельностей или действий. Дело в том, что и во внешней, и во внутренней деятельности наряду с сукцессивным планом, в котором представлена последовательность актов, существует и особый симультанный план, который придает единство и целостность любой деятельности, — это план образа: одномоментного отражения исходных условий, хода дея­тельности (внутренней и внешней) и ее ожидаемого результата. По­этому существуют два плана сознания — сознание как внутренняя де­ятельность и сознание как отражение (образ). Аналогично трехчленной структуре деятельности (операция — действие — собственно деятель­ность) сознание также состоит из трех образующих — чувственная ткань, значение и личностный смысл.

Сознание как внутренняя деятельность в определенном смысле противопоставляется сознанию как образу. Всякая деятельность имеет выраженный процессуальный характер и временную организацию

\3- Теория деятельности как общепсихологическая парадигма 179

(т.е. сукцессивна). Образ представляет собой преимущественно си-мультанный конструкт, обеспечивающий преемственность, единство и целостность разворачивающейся во времени деятельности. Можно сказать, что сознание-образ и сознание-деятельность суть две фор­мы бытия человеческой психики, два аспекта ее существования, ко­торые, будучи взаимосвязаны, в то же время качественно не своди­мы друг к другу. В деятельности осуществляются их взаимопереходы и развитие.

Субъективность образа следует понимать прежде всего как его субъект-ность (принадлежность субъекту), что предполагает указание на его активность и пристрастность. В то же время нельзя утверждать, что образ принадлежит только субъекту. Образ наделяется содержанием, принадлежащим также и предметному миру. Сама возможность воз­никновения образа той или иной части реальности, того или иного предмета определяется особым свойством этого предмета, его способ­ностью полагать себя в человеческой субъективности. Образ — это явление объекта субъекту, проявление свойств и того и другого, и по­этому он принадлежит им обоим.

Тесная связь, взаимопереходы образа и деятельности выдвигают на первое место (в качестве наиболее существенных) амодальные характеристики образа, несущие его предметное содержание на язы­ке тех деятельностей, которые с ним могут быть осуществлены. Образ не субстанционален, он не представляет собой некоторой вещи. Поскольку образ неотделим от деятельности, то нет и какого-либо «склада» образов в нашей долговременной памяти. Не будучи включенным в деятельность, образ не существует как психологи­ческое явление.

Личность есть наиболее полное выражение субъективного полюса деятельности, она порождается деятельностью и системой отноше­ний с другими людьми. Личность — это особое социальное качество индивида, не сводящееся к простой совокупности его прошлого опы­та или индивидуальных особенностей. И прошлый опыт, и индивиду­альные черты, и генотип человека представляют собой не основу лич­ности, а ее предпосылки, условия становления и развития личности. «Одни и те же особенности человека могут стоять в разном отноше­нии к его личности. В одном случае они выступают как безразличные, в другом — те же особенности существенно входят в ее характеристи­ку» [Леонтьев А. Н., 1975, с. 165]. Может случиться так, что физически сильный ребенок привыкнет решать конфликтные ситуации с помо­щью силы и будет развивать это свое качество в ущерб другим, на-

180 ^ Глава 7. Теория деятельности как методологический подход

пример интеллекту или умению понимать чувства других людей. Тог­да указанная особенность человека (физическая сила) обязательно вой­дет в структуру его личности и станет существенной детерминантой того типа отношений, в которые входит данный человек с другими людьми. Но это же качество может остаться фоном, не повлиявшим существен­но на ход развития личности. Это же можно сказать о таких каче­ствах, как красота или уродство, особенности темперамента и даже природные качества ума, художественная одаренность и т. п. Не оп­ределяют прямо характера личности и внешние условия жизни — богатство или бедность, уровень образования и т. д. Все эти качества могут влиять только косвенно, ограничивая или расширяя поле вы­бора, в рамках которого человек сам строит свою личность, совершая активную деятельность и входя в определенные отношения с други­ми людьми.

Деятельностный подход решительно отвергает теорию двух фак­торов, согласно которой личность есть некоторый усредненный ре­зультат влияния биологических особенностей человека (генотип) и социальных, средовых. Оба этих фактора являются вторичными, внешними, и их влияние опосредуется активным выбором субъекта деятельности. В отличие от индивида личность не «предсуществует» по отношению к деятельности, она складывается в ходе самой деятельности, творит самое себя. Источник развития личности ле­жит в ее внутренних противоречиях, разрешение которых тем или иным способом преобразует саму личность. Развитие личности — это отнюдь не равномерное поступательное движение: в нем есть кризисные периоды и переломные моменты, возможны распад и де­генерация.

Но в чем же заключается единство и целостность личности, если ее описывать на языке деятельности? Что изменяется в ходе ее разви­тия? Ядро личности в теории деятельности — это совокупность дей­ственных отношений человека к миру, т. е. отношений, реализуемых в деятельности. Поскольку, как мы отмечали выше, главной характери­стикой деятельности выступает ее мотив, то основой личности явля­ется иерархическая структура ее мотивов. Высшим же уровнем интег­рации выступает самосознание личности. Идея уровневого подхода к деятельностному пониманию личности в концепции Леонтьева спе­циально рассмотрена Ю. Б. Гиппенрейтер [Гиппенрейтер, 1988]. Мы же сейчас перейдем к другому аспекту концепции и из многообразия леонтьевского наследия подытожим следующий аспект преодоления постулата непосредственности.

''.7.4. Возвращение категории образа в подходе А. Н. Леонтьева... Т81

7.4. Возвращение категории образа в подходе

А. Н. Леонтьева (как аспект преодоления постулата

непосредственности)

В психологии правдоподобие — это уже не только характеристика на­учной гипотезы, но и особенность житейского (наивного, непрофес­сионального) представления о том, где кончаются границы внешнего и очерчиваются границы внутреннего мира человека. Речь идет не о феноменальной представленности психического субъекту (для этого нужна специальная работа), а об оценках правдоподобия при приня­тии ориентиров для действия в мире (физическом и социальном). На уровне психологической теории эта идея правдоподобия отражена в концепции П. Я. Гальперина, выделившего ориентировочную осно­ву в качестве предмета психологии. Нам сейчас важно другое: указать одну из возможных точек встречи наивной и профессиональной пси­хологии. Наиболее правдоподобной категорией здесь окажется кате­гория образа (широко понятого, т. е. и умственного).

Методологически она важна в двух аспектах — картины мира, кото­рую строит психолог, и постулата непосредственности применитель­но к тем или иным методам (психологического наблюдения, понима­ния и др.).

«Сознание в своей непосредственности есть открывающаяся субъек­ту картина мира, в которую включен он сам, его действия и состояния. Перед неискушенным человеком наличие у него этой субъективной картины не ставит, разумеется, никаких теоретических проблем: пе­ред ним мир, а не мир и картина мира. В этом стихийном реализме заключается настоящая, хотя и наивная правда» [Леонтьев А. Н., 1975, с. 125]. Согласно теории деятельности сами деятельностные структу­ры включены в предмет изучения. И непосредственность данности кар­тины мира субъекту не означает здесь принятия постулата непосред­ственности в том его виде, о котором говорит принцип «замкнутой причинности» (замкнутой в сфере сознания или в сфере телесного, физического). Для автора книги «Деятельность. Сознание. Личность» сознание личности открыто деятельностной детерминации. Сама же деятельность как далее неразложимая молярная единица активности человека связует его с миром, а не с действующими в нем причинами.

Как мы уже говорили, причинность предстает теперь не в двухчлен­ной схеме (причина — следствие), характеризующей классическое есте­ствознание, а в трехчленной, где опосредствующим звеном выступает деятельность. Но развертывание деятельности в свою очередь опосред-




182

Глава 7. ^ Теория деятельности как методологический подход

ствовано целевой регуляцией (включая личностную представленность в целеобразовании самосознания и мотивации) и широко понятой ка­тегорией образа. Образ был не нужен в картезианской схеме (с ее раз­двоением психической — душевной и физической — телесной жизни). Тело действует как автомат, а автомат не нуждается в ориентировке. Душа же имеет иного порядка ориентиры, ей образ также не нужен. Но он необходим человеку и необходим профессионалу-психологу как базовая категория потому, что субъект на его основе ориентируется в реальном мире, а не в только мире своего сознания.

В рассматриваемом же контексте «деятельностной детерминации» отметим, что в общепсихологической концепции А. Н. Леонтьева сам чувственный образ (образ восприятия) уже не выступает «непосред­ственным». Динамика соотношения чувственной ткани и значения определяется в рамках активности субъекта как носителя амодального представления, направленного вперед — на этот мир. Идея «образа ми­ра», которую А. Н. Леонтьев разрабатывал в последние годы жизни, позволила задать одно из направлений преодоления ограниченности стимульно-реактивной парадигмы и когнитивного подхода в психоло­гии. Сознание перестало мыслиться тотально, появились его составля­ющие — чувственная ткань, значение, личностные смыслы. В психоло­гию вернулся образ, но в новом понимании его актуалгенеза: утверждалось представление о встречной активности движения субъекта к объекту.

«Мир образов» был противопоставлен «образу мира» как феноме­нальное и глубинное образование, которое предваряет любое чув­ственное впечатление и позволяет человеку видеть реальность упо­рядоченной и осмысленной [Смирнов С. Д., 1983,1985]. В образе мира были выделены ядерные структуры, задающие опоры в структури­ровании человеком психических образов благодаря тому, что они отражают его действительные связи с миром. Они амодальны и не рефлексируются человеком. В то же время поверхностные слои в об­разе мира связаны с целями построения человеком знаний о нем — будь то образы восприятия или идеальные схемы мышления. Позна­вательные гипотезы — то главное звено, посредством которого дви­жение образа мира направляет становление перцептивного образа. Эти гипотезы иные по происхождению (деятельностному в своей основе), чем вероятностные гипотезы у Брунсвика (детерминирован­ные частотой встречаемости события) или вероятностные перемен­ные выборов в концепции Тверского—Канемана (репрезентирующие прогноз исхода события). Они заданы способом бытия человека в мире, а не являются чисто когнитивными механизмами.

^ Перспективы деятельностного подход�� 183

Личностная опосредствованность деятельности (и деятельностная — развития личности) и построение культуры личностью (и мира лич­ности — в культуре) — анализ этих проблем сегодня получил новое звучание в рамках методологического осмысления XXI в. как «психо-зойской эры». Идея «толерантности» как условия бытия человека в мире неопределенности, разрабатываемая А. Г. Асмоловым, выделила иной аспект проблемы — образа других людей, их принятия (как ос­нования его личностного становления и ориентировки в мире людей и идей). И эти представления о личности в рамках обсуждения методо­логических проблем неклассической психологии сам автор изложил столь ярко, что эту общую точку встречи представителей разных пара­дигм мы специально обсуждать не станем, отправляя читателя к кни­гам А. Г. Асмолова [Асмолов, 2001, 2002].

7.5. Перспективы деятельностного подхода

В заключение главы отметим еще одну особенность общепсихологи­ческой теории деятельности А. Н. Леонтьева, которая обеспечивает ее успешное применение для решения исследовательских и прикладных задач определенного типа и накладывает ограничения на ее эвристи­ческий потенциал при решении других задач. Дело в том, что в этой теории реализован генетический подход к пониманию и изучению пси­хики. Ее постулаты касаются прежде всего зарождения человеческой психики в деятельности, механизмов ее развития через развитие дея­тельности. Не случайно многие работы Леонтьева содержат в своем названии слово «развитие»1. Генетический подход предопределил эв-ристичность теории деятельности при решении проблем зарождения и развития психики в ходе биологической эволюции (А. Н. Леонтьев, К. Э. Фабри), развития психики в онтогенезе (А. В. Запорожец, Д. Б. Эльконин и др.), обучения (П. Я. Гальперин, В. В. Давыдов, Н. Ф. Талызина, 3. А. Решетова и др.), развития отдельных психиче­ских функций (А. Н. Леонтьев, П. И. Зинченко, А. А. Смирнов и др.), нарушений психики (обратное развитие — А. Р. Лурия, Б. В. Зейгарник), восстановления нарушенных функций (А. Н. Леонтьев, А. В. Запоро­жец, А. Р. Лурия, Л. С. Цветкова). Существенные достижения были по­лучены в раскрытии психологических механизмов актуалгенеза про­цессов восприятия и мышления (В. П. Зинченко, О. К. Тихомиров,

1 Например, «Проблемы развития психики», «Развитие памяти», «К теории развития психики ребенка», «К вопросу о генезисе чувствительности», «Раз­витие мотивов деятельности ребенка», «О формировании способностей» и др.

184 ^ Глава 7. Теория деятельности как методологический подход

Я. А. Пономарев и др.), а также во многих других областях психоло­гии при решении проблем развития и формирования психических функций и способностей.

В то же время попытки распространить деятельностный подход на описание процессов, непосредственно реализующих деятельность, и выделить «единицы» более элементарные, чем операция, наталкива­ются на определенные методологические трудности [Леонтьев А. А., 1978]. Вообще можно сказать, разработка проблем психического, взя­того в функциональном, а не генетическом аспекте, шла менее успеш­но. В той степени, в какой каждый акт деятельности мы можем и долж­ны рассматривать как момент ее самодвижения, т. е. сквозь призму предшествующих и последующих актов, генетический подход являет­ся плодотворным и незаменимым. Но неправомерна позиция тех, кто абсолютизирует генетический подход, возводя его в ранг единствен­ного метода изучения психики. Отнюдь не все соотношения, адекват­но увиденные сквозь призму генетического подхода, сохраняют свою эвристичность и в функциональном отношении. Некоторые сторон­ники генетического подхода абсолютизируют его и считают возмож­ным изучать лишь процесс развития, а сформировавшуюся психику считают недоступной для изучения [Гальперин, 1976; Пузырей, 1986].

Одним из краеугольных камней теории деятельности является утверждение о первичности деятельности по отношению к психическо­му отражению, ее ведущей роли (деятельность прокладывает пути для развития психики, по выражению Леонтьева). Но такое соотношение деятельности и психики выступает на первый план лишь в генетиче­ском анализе. Если же мы хотим взять тот или иной поведенческий акт в его относительной изоляции от предшествующих и последующих актов и в то же время в такой его целостности, которая делает его пол­ноценным психическим актом и позволяет установить его роль в жиз­ни индивида, то нам, по-видимому, придется «вырезать» из непрерыв­ного потока сменяющих друг друга действий такой участок, в начале которого стоит исходный афферентирующий образ. «Образ — дей­ствие — уточненный образ» — вот схема, предлагаемая функциональ­ным анализом в качестве альтернативы схеме генетического анализа «деятельность — отражение — обогащенная деятельность».

Иначе говоря, если генетический подход решает проблему форми­рования и развития активного отношения субъекта к миру, то функ­циональный подход пытается решить проблему реализации этого от­ношения, зафиксированного в образе потребного результата действия, или, говоря более широко, в образе потребного будущего.


185

7.5. Перспективы деятельностного подхода

Когда мы с помощью понятийного аппарата, выработанного в рамках генетического подхода, пытаемся описать реализующие деятельность механизмы, возникают существенные трудности. Как в функциональной, а не генетической обусловленности выделить детерминанты перехода от мотивов к целям, детерминанты выбора операций из большого числа воз­можных и, наконец, как описать такие операции, которые реализуют чис­то техническую сторону деятельности и потому не оказывают никакого влияния на динамику психического образа или зафиксированного в нем отношения? Нельзя сказать, что такие операции психологически мертвы и могут быть отданы на откуп физиологии. Такие операции мертвы, если можно так выразиться, не психологически, а генетически, т. е. они не «про­растают», не вносят свой вклад в динамику системы «деятельность — от­ражение». В предельном случае мы имеем однонаправленный процесс, и поэтому сквозь призму генетико-психологического подхода эти опера­ции видятся предельно простыми, далее неразложимыми единицами.

А. В. Запорожец, В. П. Зинченко и другие авторы справедливо об­ращают внимание на то, что функциональный подход в выраженной форме реализован в теории установки Д. Н. Узнадзе. Ярким приме­ром реализации функционального подхода служит концепция уров­ней и механизмов построения движений Н. А. Бернштейна. Многие идеи функционального анализа реализованы в школах С. Л. Рубин­штейна, Б. Г. Ананьева и других отечественных ученых.

Генетический и функциональный анализ могут реализовываться от­носительно независимо лишь до определенного предела. К. А. Абульха-нова-Славская, А. В. Брушлинский и другие критики общепсихологи­ческой теории деятельности А. Н. Леонтьева справедливо обращали внимание на наличие следующей проблемы: «Откуда в плане функцио­нальном может возникнуть совершенно специфическая для психики регуляторная функция, если сама психика выведена из деятельности» [Абульханова, 1973, с. 240]. Пытаясь ответить на этот и ряд других во­просов, А. Н. Леонтьев в последний период своей жизни наметил кон­туры нового подхода, выдвинув на первый план проблему зависимо­сти деятельности от образа (шире — образа мира). «Решение главной проблемы только открывалось в перспективе, но, чтобы получить это решение, оказалось необходимым переменить все направление анали­за» [Леонтьев А. Н., 1986, с. 75]. Вместо триады «деятельность — со­знание — личность» предлагается «психология образа — психология деятельности — психология личности» [Там же].

Является ли такое выдвижение А. Н. Леонтьевым на первый план образа в системе «образ — деятельность» не только радикальным пово-

^ 186 Глава 7, Теория деятельности как методологический подход

ротом, но и отказом от постулатов деятельностного подхода? Иными словами, имеем ли мы дело с развитием концепции или ее отрицани­ем? Со всей определенностью можно сказать, что в данном случае речь идет о развитии концепции. Ведь сам процесс построения образа рас­сматривается как особая психическая деятельность, имеющая свою спе­цифику и закономерности. Речь идет о дополнении, даже о завершении концепции, обеспечивающем ей новые возможности для ассимиляции широкого круга психологических проблем без отказа от основных по­стулатов, т. е. при сохранении ее целостности и оригинальности.

Но неизбежно встает вопрос, до каких пределов концепция может дополняться и развиваться, не теряя своего качественного своеобра­зия? Рано или поздно наступает момент, когда теория превращается или в эклектический набор несовместимых принципов, или в совер­шенно новую теорию, отрицающую постулаты прежней. В любом слу­чае для сохранения теорией своей жизнеспособности и эвристично-сти необходимо указать на разумные границы ее применимости. Такой границей для общепсихологической теории деятельности весьма веро­ятно станет проблема межчеловеческих отношений и тесно связанная с ней проблема творчества (аргументацию см.: Смирнов С. Д., 1993).

В последней из известных нам работ, посвященных перспективам деятельностного подхода в современной психологии, В. А. Лекторским проанализированы основные возражения, выдвигавшиеся против та­кого пути построения единой материалистической методологии пси­хологии, как деятельностная парадигма [Лекторский, 2004]1.

Всего он сформулировал три таких возражения против деятельност-ной парадигмы, которые используются ее противниками с целью дока­зать, что такая парадигма — это уже дело истории, а не современного этапа психологии. Во-первых, это обвинение, связавшее деятельност-ный подход с официальной идеологией, т. е. марксизмом. Философ Лек­торский показывает, что деятельностная теория Маркса — лишь один из вариантов в деятельностных подходах. И, например, когда С. Л. Ру­бинштейн стал «в конце 1920-х — начале 1930-х гг. развивать свои дея-тельностные представления (с исходными позициями марбургского неокантианства) в духе Маркса, это было не приспособлением к гос­подствовавшей идеологии (что уже отмечалось выше), а естественным развитием тех идей, которые во многом являлись общими для К. Мар­кса и других последователей немецкой философии и разрабатывались

1 В силу мизерности тиража издания (300 экз.) мы сочли необходимым пред­ставить ее по возможности ближе к авторскому тексту.


187

7.5. Перспективы деятельностного подхода

в других вариантах рядом философов XX столетия» [Лекторский, 2004, с. 10]. Варианты этого подхода развивались в отечественной филосо­фии и методологии Э. В. Ильенковым, Т. С. Батищевым, М. К. Мамар-дашвили, Г. П. Щедровицким, Э. Г. Юдиным и др. Это был плодотвор­ный этап отечественной философии и психологии.

Третье обвинение (о втором чуть позже) автор статьи считает вполне серьезным: это обвинение в антропоцентризме, в понимании человече­ской деятельности как преобразующей в смысле переделки природы и проектирования социальных процессов. «Если понимать деятельность как создание таких предметов, которые как бы полностью подконтроль­ны человеку, в известном смысле являются его простым продолжени­ем, тогда, действительно, этот подход становится синонимичным техно­кратическому проекту» [Лекторский, 2004, с. 10]. Но у Маркса было и иное исходное представление о деятельностном подходе — как о само­становлении субъекта, что шло от всей немецкой классической фило­софии. Маркс наиболее глубоко отразил суть европейской цивилиза­ции: создавая человеческие предметы, человек в деятельности творит самого себя. Но в его концепции есть и другая мысль — это не создание предметов по запечатлению в них самих себя, а совместное взаимодей­ствие партнеров по труду, когда оба они изменяются в процессе ком­муникации в совместной деятельности. Это также идея активности субъекта, по-разному затем представленная в разных вариантах разви­тия субъектно-деятельностного подхода и принципа активности в пси­хологии познания и личности в отечественной психологии.

Важнейшей здесь представляется идея рассмотрения деятельности как квазиестественной. Деятельность можно рассматривать как есте­ственный процесс, но, ставшая традицией и воспроизводимая в куль­туре, она сказывается квазиестественным образованием, поскольку в ней естественные (природные) и искусственные процессы (надынди­видуальные, культурогенные) сложнейшим образом сочетаются. И со­временная социальная ситуация, и современная экологическая ситуа­ция существенным образом ограничивают возможности искусственного вмешательства человека в биологические и социальные процессы.

Деятельностный подход в разных своих вариантах развивался в це­левой направленности на снятие дихотомии субъективного и объек­тивного. С точки зрения концепции постмодернизма (о чем мы будем говорить позже, в параграфе о постмодернистской стадии развития науки) основным должен стать другой вопрос: «Как возможно "Я" (если оно возможно)?» И поскольку постмодернисты отвечают отрицатель­но («Я» в современном мире невозможно), здесь уже отсутствует кате-

^ 188 Глава 7, Теория деятельности как методологический подход

гория деятельности. Таким образом, постмодернистскую философию нельзя связывать с деятельностной методологией. В то же время ряд других современных философских концепцией, оборачивающихся ли­цом к «человеку в мире», по-новому (не с марксистских позиций) раз­вивают деятельностное понимание активности человека1.

Вернемся теперь к той группе возражений, которая была автором ста­тьи названа второй. Это, во-первых, обвинения, выдвинутые деятель­ностной тематике в рамках критики конкретных теорий. Это, во-вто­рых, ориентировка преимущественно на индивидуальную деятельность у А. Н. Леонтьева, представления об интериоризации в схеме П. Я. Галь­перина и ряд других. В первую очередь сюда можно добавить ставшее афористичным замечание В. П. Зинченко (высказанное по ходу дискус­сии 1993 г.) о том, что в деятельностном подходе сознание не отпуска­лось с короткого поводка деятельности. Но эти возражения следует об­суждать только конкретно, применительно к определенным проблемам в той или иной их трактовке в теории деятельности и других психоло­гических концепциях. Соотношение научных и ненаучных средств в этом аспекте не может быть предметом данного пособия. Научные же споры продолжаются в учебниках, на конференциях, в трудах последователей и оппонентов деятельностного подхода. Они не могут быть завершены, пока деятельностный подход продолжает развиваться как методология реальных психологических исследований.

В завершение же параграфа приведем мысль В. Лекторского о том, что претензии на создание некоторой «Единой теории деятельности» бессмысленны в силу вариативности деятельностного подхода не толь­ко в прошлом и настоящем, но и в будущем. Развитие же деятельност­ной парадигмы возможно именно при включении в сферу анализа тех феноменов, которые были установлены в не-деятельностных подхо­дах (феноменологии, аналитической философии сознания и аналити­ческой философской психологии, когнитивной психологии).

К ним автор относит английского философа и психолога Р. Харре.

Глава 8. Психологическая причинность

8.1. Различия в понимании психологической причинности и сути психологического экспериментирования

8.1.1. Множественность представлений о психологической причинности

Посмотрим, как классическое понимание причинности реализовыва-лось и видоизменялось в психологии.

Проблема интерпретации психологической причинности тесно связана с теоретическими установками и методологическими позициями авторов в отношении к построению психологического объяснения. Отметим сра­зу, что в психологии используется множество трактовок причинности: причинность мыслится и как синхронная, и как целевая, и как воздей­ствующая и т. д. Говоря о психологической причине, исследователь только в одном случае имеет в виду классическую естественно-науч­ную парадигму — когда в исследовании реализуется проверка каузаль­ной гипотезы, что тесно связано с формальным планированием экспери­мента, в котором предполагается использование причинно-действующих условий или экспериментальных воздействий на изучаемые процессы.

Кроме удовлетворения условиям причинного вывода психологиче­ское исследование, если оно претендует на статус экспериментально­го, сталкивается с еще двумя проблемами, которым реально авторы уделяют неодинаковое внимание, — проблемой понимания причинно­сти в психологических теориях (и в объяснительном звене экспери­ментальных гипотез) и проблемой ограничения поля конкурирую­щих гипотез (как других объяснений по отношению к установленной эмпирически закономерности). Аспекты полноты представленной си­стемы переменных и направленности связи между ними также важ­ны при обсуждении специфики психологической причинности.

Предположения о законах, отражаемых в обобщенных или так назы­ваемых универсальных высказываниях, служат не менее важным осно-




190

^ Глава 8. Психологическая причинность

ванием причинных интерпретаций. В литературе, обобщающей норма­тивы экспериментального рассуждения, специально обсуждается вопрос о том, с чем же в первую очередь связан причинный вывод: с апелляци­ей к этим законам или к управляемым экспериментатором условиям. Психологические законы как дедуктивно полагаемые обобщения и эм­пирически представленные (выявляемые тем или иным методом) зако­номерности, рассматриваемые как проявление действия законов на уров­не психологических реалий, относятся к разным мирам — миру теорий и миру эмпирических реалий (психологической реальности). Это раз­личие служит для ряда авторов основанием утверждений о непримени­мости экспериментального метода в психологии на том основании, что мир психического — как субъективная реальность — уникален и в нем нет никаких общих законов, что управляющие воздействия извне по от­ношению к нему неприменимы и т. д. Другой поворот этой темы — поиск отличий, т. е. специфики психологических законов как динамических, статистических (в противовес детерминистским утверждениям при фи-зикалистском понимании причинности), как законов развития и т. д.

Обсуждение экспериментальной процедуры с точки зрения того, действительно ли управляемые экспериментатором различия высту­пают в качестве причинно-действующих условий, — лишь один из ас­пектов принятия решения об установленной зависимости. Не менее важными аспектами, связываемыми с этапами содержательного пла­нирования (а не формального) и контроля за выводом, являются ис­пользование определенного психологического закона (гештальта, «па­раллелограмма развития» и т. д.), а также соотнесение теоретического конструкта (и связанного с ним объяснительного принципа) с экспе­риментальными фактами. Психологические реконструкции — суще­ственная специфика вывода из психологического эксперимента в от­личие от бихевиорального.

Но одновременно в психологии представлены и иные взгляды на причинность.

Целевая причина как объяснительный принцип работает в совершен­но разных психологических школах, т. е. явно связана с категориальны­ми приобретениями психологии XX в. В работах Э. Толмена (1886-1959) и К. Левина она дополняет причинно-следственный детерминизм. В исследованиях, реализующих положения теории деятельности, она соотносится с принципами активности и опосредствования. В культур­но-исторической психологии, как это мы рассмотрим позже, и воздей­ствующая, и целевая причинность — как условия — подчинены прин­ципу автостимуляции, предполагающему переход от интерпсихической

8^ .1. Различия в понимании психологической причинност��... 191

функции к интрапсихической. Целевая причина для ребенка — взрос­лый в возрасте акме — также не может считаться воздействующей (при­мер В. П. Зинченко). Аналогом целевой причины можно считать двига­тельную задачу в физиологии активности Н. А. Бернштейна.

В психологических теориях присутствуют и варианты недетерми­нистского понимания психологической причинности.

В теории развития интеллекта Ж. Пиаже понятие причинности ока­залось связанным с вопросом о стадиальности развития; в частности, было обосновано синхронное понимание причинности. Согласно тео­рии Пиаже, нельзя ставить вопрос о переходе ребенка с одной стадии развития на другую, обсуждая проблему взаимоотношений мышления и речи так, как она поставлена Л. С. Выготским. Со становлением функ­ции означивания на стадии символического (или наглядного) интел­лекта одновременно развиваются обе функции; логическая координа­ция, а не воздействующая или иная «причина» положена в основу становления структур интеллекта (как группировок) — эти и ряд дру­гих положений теории Пиаже демонстрируют несводимость тех про­цессов, которые необходимо обсуждать в контексте проблемы разви­тия, к классическим представлениям о причинности.

Введение К. Г. Юнгом (1875-1961) принципа синхронистичности, в котором реализован радикальный отказ от представлений о воздей­ствующей причине, рассматривается в современных методологических работах в качестве одного из критериев перехода от классической парадигмы к неклассической. Данный принцип, по замыслу Юнга, дол­жен послужить пониманию таких комплексов событий, которые свя­заны между собой исключительно по смыслу, и между ними не суще­ствует никакой причинной связи [Юнг, 1996].

В экзистенциальной психологии В. Франкла (1905-1997) осуще­ствлена такая «поправка» в психологической причинности, как разве­дение оснований, относящихся только к формам детерминации пси­хики человека, и к тем биологическим или ноологическим причинам, с которыми связаны физические воздействия или биологические за­коны. «Когда вы режете лук, у вас нет оснований плакать, тем не менее ваши слезы имеют причину. Если бы вы были в отчаянии, у вас были бы основания для слез» [Франкл, 1990, с. 58]. Как и для концепции Выготского, для концепции австрийского психиатра и психолога ва­жен принцип опосредствованного понимания психологической при­чинности. Но он во главу угла ставит смысловую, специфически чело­веческую причинность, для которой личностный смысл и общение придают основание детерминистскому развитию событий. Франкл при




192

^ Глава 8. Психологическая причинность

этом противопоставляет не индетерминизм и детерминизм, а панде-терминизм и детерминизм; у него именно духовные основания рас­сматриваются как причинно-действующие.

Как это показано в работе «Исторический смысл психологического кризиса», основной проблемой для развития схем причинного вывода в психологии является картезианское наследие. Отсутствие общепсихоло­гической теории и различия в оценках адекватности предмету изучения используемых в психологии методов исследования остаются современ­ными характеристиками кризиса. В то же время достаточная разработан­ность ряда общепсихологических теорий, использующих категориальные представления о включении того или иного понимания каузальности в логику разработки собственно психологических понятий и — что не ме­нее важно — в схемы методических подходов, соответствующих разным парадигмам соотнесения теории и эмпирии в психологии (психологиче­ских законов и психологических фактов), демонстрирует скорее парадиг-мальный этап развития психологии как науки, чем допарадигмальный. Другой вопрос, что представление о «нормальной науке», введенное Ку­ном, для психологии дополняется еще одним звеном — расщепления ее на академическую и практическую психологию.

8.1.2. Растепление психологии на академическую и практическую

В главе 4 уже затрагивалась проблема апелляции к практике как иному источнику психологических знаний, чем знание теоретико-эксперимен­тальное, т. е. академическое. С академической психологией связывают опору на экспериментальную парадигму — как то общее, что объединя­ет научные школы в психологии. На самом деле речь сегодня может идти не о двух психологиях — академической и практической, а о двух на­правлениях в рамках собственно практической психологии. Во-первых, это те виды решения практических проблем (от психологии менедж­мента до медицинской психологии), при которых исследователи и прак­тики, осуществляющие психологическую помощь, опираются на пси­хологические теории, используя ставшие для психологии классические методы и разрабатывая новые. Во-вторых, это те направления в практи­ческой психологии, представители которых сознательно реализуют от­каз от категориальных и методических средств традиционной научной (академической) психологии, предполагая либо отказ от представлений о предмете психологического исследования, либо заведомый поиск его в других, но никак не в категориальных глубинах осмысления психоло­гических представлений.

8.1. ^ Различия в понимании психологической причинности... 193

Понятие схизиса, предложенное для замены понятия кризиса Ф. Ва-силюком, связано с фиксацией именно этой области расщепления психо­логических представлений — как связанных или не связанных с исход­ными психологическими теориями (а значит, и с гипотетико-дедуктивным рассуждением в психологическом исследовании), а не с самим по себе обращением к решению практических задач, которое может строиться на основе получения и использования психологических знаний (включая звено теоретических гипотез). Рассмотрим далее одно из оснований та­кого отказа от роли теоретических представлений в психологии (а следо­вательно, и от парадигмального подхода, поскольку без разработанной теории о парадигме в науке говорить не приходится): не столько критику, сколько подмену представлений об экспериментальном методе в психо­логии.

8.1.3. Искажения в понимании экспериментальной парадигмы

Несоответствие обычному (академическому) пониманию того, в чем заключается цель и средства экспериментирования, приводит к иска­жению методологического отношения к сути и возможностям психо­логического эксперимента относительно обобщений проверяемой и конкурирующих теорий.

Вопрос о том, в какой степени психологический эксперимент сходен по своей структуре с естественно-научным (периода классической или неклассической физики), получал разные ответы. Бихевиоризм, следу­ющий прямо стимульно-реактивной схеме и, казалось бы, максимально повторяющий принципы естественно-научного экспериментирования, на самом деле существенно отклонился от них. Это отклонение связано с отказом от теоретических реконструкций ненаблюдаемых процессов, что всегда предполагалось в логике экспериментального вывода (с его соотнесением теоретической и экспериментальной гипотез как эксп­ликации следствия из закона). Подробнее проблема эксперименталь-Рного прояснения теоретических оснований объяснения представлена в специальных учебниках как проблема содержательного и формаль­ного планирования психологических экспериментов [Корнилова, 2002; Хекхаузен, 1986]. И то, в какой степени оправдано применение экспе­риментального метода с точки зрения специфики психологического понимания причинного воздействия, вновь и вновь подлежит обсуж­дению. Но в методологической литературе подчас именно обращения к бихевиористским схемам или психофизиологическому эксперимен­ту рассматриваются как образцы неприемлемости экспериментально­го метода в психологии.

194

Глава 8. Психологическая причинность

,8.2. Подходы к пониманию закона в психологии

195


Обсуждая методологические основания физиологии активности Н. Бернштейна в противовес методологии И. Павлова, называемой (в перефразе Маркса) «мозговым фетишизмом», Ф. Василюк отожде­ствил схему выработки условного рефлекса с экспериментированием как методом вообще. Автор высказался кратко об экспериментальном методе таким образом, что его суть — логика теоретико-эмпирической проверки каузальной гипотезы — была подменена. И эти две фразы следует привести, поскольку они показательны как пример: 1) про­извольного (и по сути неверного для экспериментального метода) истолкования роли использования идеальных объектов в научном ис­следовании и 2) подмены одним из вариантов реализации естественно­научного эксперимента (а именно павловским) построения психологи­ческого эксперимента (в не бихевиористских исследованиях).« Основная функция экспериментального метода в структуре научной концепции со­стоит в приведении реального объекта исследования в соответствие с ос­новным идеальным объектом данной концепции (выделено Ф. В.). Реаль­ный объект специальными процедурами и всяческими методическими ухищрениями как бы вталкивается в форму идеального объекта, там же, где это не удается, выступающие детали отсекаются либо технически, либо теоретически: их считают артефактами» [Василюк, 2003, с. 86].

Роль идеальных объектов при экспериментальной проверке гипо­тез всегда (и в естественно-научном познании тоже) была иной: они в качестве гипотетических конструктов опосредствовали теоретиче­ское объяснение и эмпирический факт, реализуя прорыв в обобщении, а именно задавая объяснительную часть в эмпирической гипотезе, где присутствуют измеряемые переменные и вид отношения между ними, но никак не объяснение этого отношения с содержательной точки зре­ния. Кроме того, здесь важно различение естественных, искусствен­ных и лабораторных экспериментов в психологии. Только примени­тельно к последним обсуждается возможность операционализации психологического понятия (конструкта) в методических процедурах, причем с принятием всех условий ограничения в обобщении — оно распространяется при таком типе экспериментирования на модель, а не на реальность, предположительно описываемую моделью. И путь от вывода о действенности (адекватности) модели на основе экспери­ментальных данных к ее объяснительным возможностям по отноше­нию к психологическим реалиям в жизни здесь гораздо более долог (через сопоставительный анализ с другими теориями).

Если же иметь в виду павловские схемы экспериментирования, то соответствующие споры (приемлемости такого пути для психологии)

завершились полвека назад, когда после знаменитой павловской сес­сии на совещании 1952 г. психологи устами Б. Теплова обосновали неприменимость павловской парадигмы для психологии и эксперимен­тального исследования психологической реальности. В известной ра­боте Теплова «Об объективном методе в психологии» критерием объек­тивности выступило соответствие средств и организации исследования сути проверяемых психологических гипотез. И не случайно, что сопо­ставлять павловский метод в психологии можно только с бихевиораль-ным, что и делает Василюк: «Скиннер справедливо обвинял Павлова в создании "концептуальной" нервной системы, а сам, как мы видим, создал "концептуальную" среду» [Василюк, 2003, с. 130].

Это справедливое замечание в сторону метода теории условных ре­флексов никоим образом не может распространяться на те формы концептуализации, которые экспериментально проверяются как психо­логические модели. В психологическом эксперименте они соотносят де­ятельность испытуемого с теми другими видами деятельности, на кото­рые будет распространяться обобщение, а не с идеальными объектами. Идеальные объекты — составляющие теоретического объяснения, а не переменные в экспериментальной модели.

8.2. Подходы к пониманию закона в психологии 8.2.1. Проблема статуса и сути психологического закона

Начнем рассмотрение этой проблемы с того момента, на котором мы остановились в предыдущей главе, — представлений о законе в психо­логии XX в., когда в период после кризиса ассоциативной психоло­гии образовались новые психологические школы. Но сначала важно указать, что отношение к понятию закона как к строгой закономерно­сти, предполагающей причинно-следственный характер психологиче­ских связей и действующей «всегда и везде», было разным в связи с разделением психологии на области «низших» и «высших» душевных процессов или явлений. Разделение психологии на описательную и объяснительную произошло не по дильтеевскому критерию отказа от звена «спекулятивных» гипотез (см. далее главу 9), а по типу научной практики, различающей решение вопросов о феноменальных свойствах явлений и вопросов об их детерминации.

В статье «Закон и эксперимент в психологии» К. Левин, реализуя идею перехода к галилеевскому мышлению (т. е. классическому пред­ставлению о разделении дедуктивно полагаемых идеальных объектов, воздействующих сил и описываемых с их помощью взаимодействий

196 ^ Глава 8. Психологическая причинность

между реальными явлениями), ввел в психологию представление о кондиционалъно-генетических законах [Левин, 2001а]. Тип «научной практики», которая, по его мнению, всегда важнее «философской идео­логии» исследователя, привел к пониманию, что психологические за­кономерности, выходящие за область психологии ощущений (и далее идущие к процессам памяти и мышления, воли и чувств, т. е. высшим в традиционном1 разделении видов психических явлений), описываются скорее «полузакономерностями» или регулярностями с достаточной долей отклонений от нормального их протекания. Включение статис­тических методов для оценивания разброса данных привело к тому, что в метод обоснования (доказательства законообразного их характе­ра) был введен критерий количества данных.

Этому Левин противопоставил «другую веру в закономерность психи­ческого», основанную на содержательном развитии психологических зна­ний. Апеллируя к представлениям Фрейда, вюрцбургской школы, гештальттеории, он противопоставляет ушедшей эпохе «психологии элементов» эпоху «психологии целостностей».

Сущность закона должна соотноситься не с понятием множества (случаев), а с понятием типа. Для научного описания в принципе достаточно одного случая, если он является индивидуальным пред­ставителем типа. Тип же отражает каузальные связи в ситуации, или каузально-генетические свойства, которые не сводятся к феноменаль­ным свойствам явлений, доступных'непосредственному восприятию. Вывод закономерности на основе множества случаев — проблема ин­дуктивного обобщения. На основе же содержательного развития те­ории возможно различение динамических факторов, одинаково при­чинно действующих в различных ситуациях. То есть закон может кондиционально-генетически объяснять последовательности внеш­не совершенно разнородных процессов как представляющие один и тот же тип. И напротив, внешне (фенотипически) схожие процессы могут существенно отличаться по структуре своей каузальной обу­словленности. Распознавание «действительных» целостностей, по Ле­вину, — это и есть предпосылка «для установления законов психиче­ских процессов». Закон отражает тем самым каузально-генетический тип процесса. Решающим для каузально-генетических взаимосвязей является «величина и длительность существования системы сил,

1 На современном этапе традиционным такое разделение уже не является, поскольку в каждой области изучения психологической реальности представ­лены разные уровни ее регуляции — натуральные и высшие, непосредственные и опосредствованные процессы и т. д.


197

8.2. Подходы к пониманию закона в психологии

определяющих обсуждаемый процесс. Однако мы не имеем здесь воз­можности вдаваться в этот вопрос о зависимости целостных процес­сов от динамических в узком смысле слова факторов» [Левин, 20016, с. 124].

Учитывая концептуальные положения школы Левина, можно гово­рить о формулировке им понятия кондиционалъно-генетического за­кона как динамического закона (в представлении сил психологического поля). И в этом понимании важны обе составляющие: 1) общая, свя­занная с пониманием закона как сущности явлений, относимой к их причинно-следственному генезу; 2) специальная для этой теории со­ставляющая — представление о целостностях и динамических силах, стоящих за каузальностью. Таким образом, эта первая развернутая трактовка психологического закона в период дифференциации психо­логических школ показывает, что без содержательного, т. е. концепту­ального представления психологических понятий говорить о законах в психологии бессмысленно. В последующем развитии психологиче­ских методов вероятностной оценке стали уже подвергаться не законы, а статистические гипотезы, отделенные от уровня психологических гипотез и претендующие только на выполнение одного из условий причинного вывода: оценки достоверности, или значимости результа­тов, с точки зрения отвержения гипотез о том, что переменные не свя­заны.

Иной тип психологического закона был предложен в концепции Ж. Пиаже. Он рассмотрел закон как «логическую координацию», от­носимую к тем или иным психологическим (онтологическим) реали­ям. За таким пониманием стояли три методологических основания. Во-первых, декартовское causa sive ratio, что означает утверждение при­чины мыслью, а не выведение закона из природы. Во-вторых, общая ме­тодология, которой придерживался Пиаже: принятие той позиции, что логика может выступать средством описания структур интеллек­та, и в представлении процессов адаптации и аккомодации уравно­весить биологическую и психологические составляющие причинного объяснения. В-третьих, этот психолог был одним из немногих, кто последовательно реализовывал идею атеоретичности психологиче­ского подхода, который черпает свои основания именно из области эмпирии, не будучи отягощенным использованием тех или иных теоре­тических понятий. О мнимости такого рода методологии как «атеоре-тической» писал уже Выготский [Выготский, 19826].

Развитие психологии в школах XX столетия показало, что психоло­гические законы действительно необходимо стали определяться по-

^ Глава 8. Психологическая причинность

средством использования понятий, раскрывающих содержание тео­ретической гипотезы о происхождении процесса. То есть Левин оказался прав если не в смысле определения каузального статуса закона, то в том, что о его сути нельзя говорить безотносительно к содержанию психоло­гической теории. А содержание теорий действительно не совпадало в раз­ных школах. Не динамика сил поля, а механизм опосредствования был предложен Л. С. Выготским для понимания происхождения и структу­ры высших психических функций. И закон, названный впоследствии законом «параллелограмма развития», не может сводиться к его внеш­нему выражению, а фиксирует определенное объяснение этого внешне­го выражения отнесенностью к становлению стимулов-средств, пре­образующих структуру психической функции.

8.2.2. Дискуссия о психологическом законе в отечественной психологии

Представление о причинности, связываемое с теми или иными психо­логическими законами, обеспечивало общность закона для определен­ных областей психологической реальности, подпадающих под соответ­ствующее объяснительное действие закона. Но сформулированное для одной области понимание причинной обусловленности обычно имело тенденцию распространяться вширь. Так произошло с категориями гештальта, комплекса, психологической защиты и др.

Наряду с этим в отечественной психологии постепенно утверди­лось иное методологическое представление — об уровневой представ­ленности психологических законов и парциальном характере их дей­ствия (применительно к отдельной области психических явлений). Это положение было сформулировано Б. Ф. Ломовым в статье, на­чавшей дискуссию 1982 г. Апеллируя к марксистско-ленинской тео­рии отражения, он сформулировал следующую проблему: как соот­нести положение о субъективном характере психического отражения с задачей объективного изучения психики — раскрывать объектив­ные законы объективными методами. Сделать психологию «описа­тельной наукой», т. е. замкнуть ее непосредственно во внутреннем опы­те, — это значит противоречить идее о том, что психическое включено во всеобщую взаимосвязь явлений материального мира и подчинено объективным законам. При этом автор основывается по существу на преодолении постулата непосредственности в подходе С. Л. Рубин­штейна, что мы обсудим в следующем параграфе.

Утверждая далее, как и Левин, большую вариативность и изменчивость психических явлений, он, однако, иначе понимает соотношение явле-

8.^ 2- Подходы к пониманию'закона в психологии 199

ция и сущности: изменчивость называется им «существенной» харак­теристикой психического отражения, а раскрытие закона означает уста­новление «общего» (с имманентным происхождением индивидуальных проявлений). Из дальнейшего текста следуют разные выводы: общее вы­ступает и как повторяющееся, идентичное, и как необходимое. Вместо каузально-генетического определения общности, которое мы наблюдали у Левина, здесь мы видим иную классическую формулировку, с кото­рой связывается следование методу материалистической диалектики в психологическом исследовании: «...раскрывать единство в многообра­зии, общее — в единичном, устойчивое — в изменчивом, существенное — в явлении, необходимое — в случайном» [Ломов, 1982, с. 21].

Выход за пределы одномерных линейных схем в понимании зако-нообразности как детерминированности психических явлений Ломов связывает с разделением психологических законов в соответствии с уровнями психического. Законы раскрывают разные «измерения» пси­хики, берут ее в разных срезах, или плоскостях. Таким образом, необ­ходимо выделять законы, объясняющие психическое на уровнях:

Итак, законы раскрывают разные аспекты психического и выявля­ют «существенные, устойчивые, необходимые связи в какой-то одной, определенной и ограниченной плоскости». Они действуют при опре­деленных условиях и допущениях, что делает их «узкими, неполными и приблизительными» (ленинская характеристика). То есть зависи­мость от причинно-действующих условий понимается здесь совсем в ином ключе — узости объясняемого круга явлений, установления гра­ниц сферы действия закона, а не отнесенности явления к типу.

200

Глава 8. Психологическая причинность

8.2. Подходы к пониманию закона в психологии

201


Критикуя бихевиоризм за следование линейному и непосредствен­ному пониманию причинности, Ломов видит следующий шаг научного объяснения в установлении вероятностного детерминизма. Однако и по отношению к такому объяснению выдвигается существенный критиче­ский аргумент: вероятностное описание дает лишь внешнюю характери­стику возможностей поведенческого акта, но не содержательную. Содер­жательное же причинное объяснение предполагает опосредствование внешними и внутренними условиями. Однако действительно авторское добавление связано с другим: пониманием причинно-следственных свя­зей в сложных системных объектах как опосредствованных реальными функциями конкретных звеньев системы. Далее, в главе, посвященной принципам психологии, мы вернемся к пониманию системного подхо­да Б. Ф. Ломовым. Сейчас только отметим следующее: этим реальным функциям (звеньям системы) противопоставляется «трясина неопре­деленности». То, что именно неопределенность может рассматривать­ся в качестве условия развития самоорганизующихся систем, — завое­вание следующих этапов развития методологии науки и неклассической психологии в частности. Причем этапность здесь действительно гете-рохронна.

То понимание, что в качестве причин поведенческого акта обычно выступает система событий, или ситуация, связывается Ломовым именно с системным подходом. В концепции К. Левина это также ло­гично следовало из психологической теории поля. Признание же, что система может быть саморегулирующейся, оценивалось как «значи­тельные трудности в познании объективных законов психики» [Ло­мов, 1982, с. 27].

Упорядочение законов — следующая цель методологического ана­лиза, по Ломову. Раскрывая слой за слоем, диалектика познания ведет исследователя от сущности первого порядка к сущности второго и т. д. Однако непонятно, в чем продвижение, если не определена специфи­ка психологического объяснения на каждом из этих уровней — апелля­ция к системообразующему фактору (см. главу 10) не ставит границ при­чин и следствий. Кроме того, положение о необходимости разведения уровней психологических законов в соответствии с уровнями психи­ческих реалий не решает проблемы объективности закона. Однако в дискуссии автору были высказаны другие замечания.

На понимание сути психологического закона влияла также идея двух психологии — понимающей и объяснительной, психологии простого и психологии сложного, «поэлементной» и «целостной». По мнению Ф. В. Бассина, продолжившего дискуссию в «Психологическом жур-


нале», это двойное отношение к закону присутствовало у А. Бергсона, Л. Бинсвангера, М. Хайдеггера, К. Ясперса, Ж. П. Сартра, М. Фуко и до создания «психологии судьбы» Л. Сцони, а пересматриваться ста­ло только в 1930-1940-е гг., причем эта ревизия шла «не столько от психологии как таковой, сколько от ее клинических приложений, образовавших в дальнейшем так называемое психосоматическое на­правление в медицине» [Бассин, 1982, с. 147]. В отличие от линий, намеченных Дильтеем и Шпрангером, психология пошла в дальнейшем по другому пути: анализа элементарного сквозь призму сложного. Апел­ляции к диалектике и системности строения психического стали мето­дологическим основанием такого видения закона, когда и в законы о «простых» феноменах стал включаться контекст личностного отно­шения человека, значимости на уровне любого психического процес­са. Стоящий за этим смысловой аспект (или производные «семантики отношений субъекта к окружающему миру и к самому себе») стал об­щим основанием, позволившим преодолеть демаркацию между двумя уровнями законов и показать фиктивность такого их подразделения.

Особой заслугой Ломова Бассин назвал постановку проблемы меж-уровневых отношений, отдавая здесь дань первенству законов, описан­ных в школе Д. Н. Узнадзе. Относительно логики психологического за­кона важным стало (в отличие от позиции «логической координации») ограничение ее места в следующем смысле: закон не должен давать абстрактную модель действительности (представимую в формально-функциональных связях), а должен быть обращен к содержательно-смысловой ее стороне, что и выражается аспектом «значимости». Закон отражает пусть и неполно, но все же объективные аспекты психических явлений.

Цели, мотивы, решения выбора — вот то направление «системооб­разующих факторов», относительно которых должна совершаться спе­циальная активность субъекта — в их осознании и формировании лич­ностного к ним отношения, — чтобы признать за ними эту функцию. За этим замечанием Бассина как участника дискуссии можно видеть опасение формализации понятия закона в рамках системного подхо­да, если будет утеряно содержательное наполнение соответствующих психологических понятий. Другое замечание — то, что отношение к понятию бессознательного наименее освоено в представлении о пси­хологическом законе.

В рассматриваемой дискуссии была также поднята проблема ма­тематического описания психологических законов. А. Н. Лебедев и И. В. Москаленко отметили, что психологии предстоит еще долгий

202

8. Психологическая причинность

путь развития в сторону естественно-научного понимания закона [Ле­бедев, Москаленко, 1982]. В законах естествознания достигнута такая степень обобщения знаний, когда немногие фундаментальные соотно­шения, простые в своей основе, ясные для понимания и предсказыва­ющие результаты наблюдений и опытов, раскрывают суть явлений, что и позволяет назвать их законами. Другая область исследований опо­средует путь к психологическим законам — психофизиология с ее ис­следованиями нейронных кодов разнообразных психических процес­сов, переживаний и других явлений. По существу, это обращение к старой психофизиологической проблеме на новом уровне знаний.

8.3. Изменения в понимании причинности в связи с освоением марксистского наследия

8.3.1. Закон как аспект психологической теории и как

методологический аспект понимания детерминации

Итак, каузальность в житейском смысле включила предположение о детерминации одного явления или события другим (другими) в том варианте, как его предуготавливают понятия целевой или воздейству­ющей причины, реализующейся к тому же в определенной простран­ственно-временной развертке. В житейском взгляде на проблему де­терминации (применительно к психическим явлениям) она выглядит так, как это диктует «классическая» картина мира в соответствии с естественно-научными представлениями Нового времени: причина действует во времени и пространстве, а знание причин события дает нам «истину». Переход к неклассическим теориям в психологии будет обусловлен и изменением в понимании психологической причинно­сти, и возникновением неклассических представлений о детермина­ции в рамках философско-методологического анализа.

Эти изменения обозначались в круге вопросов, контекст которых за­давал необходимость обращения к понятию детерминации. Введение Л. С. Выготским понятия опосредствованности изменило представление о детерминации развития высших психических функций. Причем оно обосновывалось в ином круге обсуждаемых вопросов, чем аристотелевс­кое представление причин или галилеевское, связываемое К. Левиным с пониманием кондиционально-генетического закона. Кризис психологии отразил в том числе и ориентированность разных школ на раскрытие психологических законов (детерминации, развития), в которых просле­живается изменение предмета психологического анализа при сохране-

8.3. Изменения в понимании причинности в связи с освоением... 203

А - 1 ■

нии прежнего классического представления о причинной обусловленно­сти событий. Культурно-историческая психология ввела в представле­ния о детерминации идею знакового опосредствования, к чему мы обра­тимся позже (см. главу 10). Пока же остановимся на следующем.

Психологические законы невозможно рассматривать в отрыве от психологических теорий, в рамках которых формулируются объясни­тельные принципы. Но построение закона можно обсуждать и как ме­тодологическую проблему, связанную с онтологическим или иным его статусом, в связи с определенным психологическим пониманием кау­зальности и генеза явлений, в системах разных психологических по­нятий и разных проблем психологии. Однако изменения в обобщени­ях представлений о причинности и детерминации связаны не только с развитием научного знания и становлением тех или иных психологи­ческих теорий. Они становятся необходимыми линиями обсуждения в философско-методологическом переосмыслении возможностей по­нимания и познания бытия, если в него включается человек.

Рассмотрим с этой точки зрения два подхода, развивавшиеся С. Л. Ру­бинштейном и М. К. Мамардашвили и отразившие новые методологи­ческие линии включения человека в общую цепь причинных событий. Последовательность изложения определяется при этом не только исто­рическим контекстом работ этих авторов, но и степенью их разруши­тельности для классической картины мира и человека в нем.

8.3.2. Проблема причинности в подходе С. А. Рубинштейна

С. Л. Рубинштейн называл проблему причинной детерминированности явлений «центральной узловой проблемой научной методологии» [Ру­бинштейн, 1973, с. 358]. Он видел основания индетерминистских кон­цепций в том, что им противостоял в основном механистический детер­минизм. В крайней форме лапласовского детерминизма это означало распространение на все явления механистического способа детермина­ции. Свобода воли — основной пункт, который при таком понимании причинного детерминизма оказывается наиболее слабым звеном.

Этот пункт дополнялся в ряде концепций другими основаниями. Во-первых, наиболее освоенным с точки зрения марксистской методоло­гии оказался принцип существования не только необходимого, но и случайного. Вероятностное понимание причинности ввело принцип случайности в схемы детерминистского понимания внешнего мира. Применительно к поведению человека этот принцип реализовывался двояко. С одной стороны, он выступил в признании существенных вли­яний со стороны факторов ситуации на проявление законов в реалиях



204
^ Глава 8. Психологическая причинность

человеческой деятельности. С другой — он породил двойственность в понимании детерминации именно поведения человека: в единичном событии может проявляться свобода воли или случай, но в совокупно­сти действий людей эти «случайности» складываются в целостную кар­тину «законообразия». Необходимость действия закона как причинно­го обусловливания поведения осуществляется тем самым как бы в обход сознания.

Сам Рубинштейн видел большую проблему в способе решения во­проса о свободе человека, предложенном экзистенциализмом. В книге «Человек и мир» он неоднократно сопоставляет свое решение с тем, которые дают Хайдеггер и др. В частности, это касается понимания ситуации. Освобождение от наличного, данного, связывается в экзис­тенциализме с понятиями «проекта» и Da-Sein — «тут бытие». Замыс­лы человека, исходя из будущего, детерминируют его поступки, ми­нуя сферы прошлого и «человеческой природы». Непосредственно своим действием человек становится тем, что он есть. Но его свобо­да — это свобода отрицания, означающая в отношении к причинности абсолютную дискретность без всякой преемственности.

Свое решение проблемы свободы человека Рубинштейн обосновы­вает в контексте совершенно нового принципа понимания причинно­сти, заложенного в идею бытия человека в мире. «Центральное положе­ние заключается в том, что по самой своей природе психические явления включаются в причинную взаимосвязь бытия одновременно и как обус­ловленные, и как обусловливающие. Они обусловлены объективным действием условий жизни, но осуществляют регуляторную функцию по , отношению к движениям, действиям и поступкам. Сознание не отделя­ет, а связывает человека с миром. Практика и действия обеспечивают бесконечность процесса проникновения человека в мир, приобщения к нему и вместе с тем его изменения» [Рубинштейн, 1973, с. 360].

Проблема свободы воли при этом должна рассматриваться в трех раз­ных аспектах. Первый связан с введением понятия самоопределения как роли внутреннего в детерминации поведения. Это один из аспектов ре­ализации принципа, получившего название «внешнее действует через внутреннее». Второй аспект — обсуждение свободы личности в обще­стве. Третий — свобода контроля сознания над стихией влечений (вос­ходящий к концепции Спинозы).

Таким образом, проблема причинной обусловленности включена в концепции Рубинштейна в более широкие методологические прин­ципы соотношения сознания и деятельности, внешнего и внутренне­го. Эти принципы хорошо известны психологам и представлены в кон-

g ^ 3. Изменения в понимании причинности в связи с освоением... 205


ретных исследованиях. Но их реализация включена и в другие мето­дологические парадигмы преодоления постулата непосредственности понимании причинности. В теории деятельности А. Н. Леонтьева принцип внутренней детерминации заострен на ином понимании роли внутреннего: «Внутреннее действует через внешнее» [Леонтьев, 1975, с. 181]. Позиция Рубинштейна рассматривается при этом как один из вариантов введения промежуточных переменных, в роли которых и выступает внутреннее. Хотя сам автор книги «Человек и мир» также пришел к мысли о понимании внутренних условий как причин: «Строго говоря, внутренние условия выступают как причины (проблема само­развития, самодвижения, движущие силы развития), источники раз­вития находятся в самом процессе развития как его внутренние при­чины, а внешние причины выступают как условия, как обстоятельства» [Рубинштейн, 1973, с. 290].

«Система сменяющих друг друга деятельностей» выступила для А. Н. Леонтьева тем опосредствующим звеном, благодаря которому пре­одолевался постулат непосредственности [Леонтьев, 1975, с. 81]. Это различие предмета психологического анализа в двух вариантах деятель-ностного подхода является существенным. Для Рубинштейна предме­том психологического анализа выступали психические явления и про­цессы, категория же деятельности была объяснительным принципом. Для Леонтьева категория деятельности — не столько объяснительный принцип, сколько то пространство жизни, в рамках которого и реализу­ются причинно-следственные связи взаимообусловливания «деятель­ность — сознание — деятельность».

Изменения причинного ряда распространялись Рубинштейном вглубь и за пределы как налично данного, ситуативного, так и собственно лич­ностного, осознаваемого. В концепции Леонтьева взаимопереходы меж­ду полюсами «субъект — объект» осуществляются в процессе деятель­ности, для которой нет необходимости конституировать особые формы бытия причинности. В то же время в концепции Рубинштейна при­чинность включалась в развертывание событий на целостном конти­нууме «бытия-сознания», предполагая следующую онтологизацию психического.

Понимание человека как созидающего и действующего существа возвращает его в мир, в бытие, которое не может теперь охватываться только понятием материи. Сознание, согласно Рубинштейну, не «мень­шая» реальность, чем материя. Сознание — не внешний придаток, а включенная в ряд бытия объективная реальность. Причинный ряд ох­ватывает весь континуум «бытия-сознания». Бытие является человеку

206 ■ Глава 8. Психологическая причинность

в чувственной данности. Тем самым восприятие и действие (жизнь) человека выступают как взаимодействие, соприкасаясь с поверхно­стью сущего, существующего. Это становится и исходным пунктом для теории познания, и основанием включения человека (и созна­ния) в единую причинную цепь событий. То есть нельзя теперь от­дельно рассматривать причинность для мира внешнего и мира внут­реннего; причинность задана единой общей детерминацией.

Возвращаясь к проблеме критики понятия ситуации в гештальт-психологии и подходе Хайдеггера, Рубинштейн подчеркивает, что ситу­ация всегда включает в себя что-то еще — пробелы, которые будут за­полнены в ней человеком. Ситуация связывает прошлое и будущее, она «неизбежно есть выход за ее пределы». Иллюзия, приравнивающая свободу к индетерминизму, следует, согласно автору деятельностного подхода, из смешения понятия недерминированности наличным бы­тием с недетерминированностью вообще. На самом деле возможности человека определять свое будущее связаны с развитием предшеству­ющих этапов его жизни, каждый из которых ранее был будущим.

Из понимания соотношения человека с миром как объективного отно­шения следует также расслоение единого понимания причинности на следующие основания. Во-первых, разведение причин-условий и причин-процессов. Во-вторых, изменение традиционного представления о еди­ной временной оси в каузальности. В-третьих, это определенное понима­ние опосредствования как действия внешнего через внутреннее.

Причина, порождающая следствие как изменения в объекте, дает раз­ные эффекты в зависимости от внутренних условий. Природа объекта, его состояние изменяет ее влияние. Более того, суммарный эффект дей­ствия разных причин не аддитивен, общее следствие не равно сумме отдельных следствий. Возникают также обратные причинно-следствен­ные отношения: «1) действие следствия на причину заключается в том, что изменяется сама причина; 2) обратные связи изменяют чаще не саму причину, а лишь условия ее действия» [Рубинштейн, 1973, с. 290].

А. Н. Леонтьев также обращался к понятию обратной связи (в ра­ботах Ланге, Бернштейна и современной кибернетике), демонстри­руя общенаучное значение принципа обратной связи и в то же время его недостаточность — при принятии двучленной схемы причинного анализа — для объяснения детерминации психического.

В концепции Рубинштейна важным также явилось понимание при­чины в контексте понятия возможного. Неразличение происходящего случая и обобщения как выражения в понятии этого единичного слу­чая служит основанием сведения причинности к возможному. Так,

I ^ 8.3. Изменения в понимании причинности в связи с освоением... 207

логический эмпиризм выводит причинность за рамки сущностного. Но причинные связи — это, согласно Рубинштейну, не обобщения. Они существуют в действительности, поскольку действительным выступает только то, что воздействует на другое, что участвует во взаимодействии и является единством внешнего и внутреннего. Принцип причинности выступает, таким образом, для Рубинштейна не аспектом познаватель­ного отношения к действительности, а принципом бытийного раскры­тия детерминизма, позволяющим представить саму категорию действи­тельности. «Таким образом, причинность неразрывно связана с самим существованием и его сохранением, самое существование есть не толь­ко состояние, но и акт, процесс» [Рубинштейн, 1973, с. 288].

С утверждением процессуальности связано важное изменение в по­нимании принципа детерминации. Апеллируя к понятию «самодей­ствия» в физике, Рубинштейн говорит о воздействии объектов на са­мих себя, в результате чего они и выступают как определенные тела. Такое самодействие возможно только внутри системы. Закон сохра­нения причинности в физике означает сохранение субстанционально­сти внутри причины. Эта «процессуальная» причина порождает неко­торое отделяющееся, обособляющееся от нее следствие.

Закономерно протекающий во времени процесс в связи с вещным предметным характером окружающего внешне начинает члениться на причину и следствие. Детерминация на уровне мышления движется по поверхности, за которой, в ее глубинном слое, реализуется «причи­нение» (как передача действия по цепи причинности).

^ Процессуальностъ причинности — тот аспект изменения представле­ния о действующей (воздействующей) причине, который позже был реализован в отечественных общепсихологических подходах к анализу мышления, в первую очередь в школах О. К. Тихомирова и А. В. Бруш-линского, представляющих развитие разных деятельностных подхо­дов — А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна. Это выразилось в переходе к микроанализу процессов регуляции в мыслительной деятельности человека. Замена же постановки вопроса о том, как мыслит мышление, вопросом о том, как мыслит человек, привели к следующим шагам — признанию выхода детерминации не только за рамки собственно мыс­лительного процесса (в частности, в мотивирующую сферу сознания, как то предполагал Выготский, в ситуацию общения и т. д.), но и за рам­ки схем «до — после». Наряду с переинтерпретацией активности субъек­та в саморегуляции мышления эти изменения в исследовательских схе­мах позволили ученикам говорить о зарождении постнеклассической парадигмы в названных школах [Клочко, 2003; Знаков, 2003].

208 ^ Глава 8. Психологическая причинность

Рассматриваемый далее подход представляет скорее школу мыш­ления, а не исследовательскую парадигму. Эта школа важна для пред­ставления изменений в методологическом понимании причинности не столько потому, что ее автор М. К. Мамардашвили читал курс методо­логии психологии (на факультете психологии МГУ), сколько потому, что она задала те новые горизонты в развитии представлений об ис­точниках психологической причинности.


0486267014486165.html
0486353936971570.html
0486408786520695.html
0486442192045430.html
0486507292699757.html